“Жизнь - холмы, холмы.
                                                                                           Бродский.

  М.К.

Я опять пришёл к семикрылой
Высоте салтыковских сосен.
Силуэтом прозрачным застыла
В горизонте багровом осень,

и мёртвые водомерки,
и незаживший Бродский,
и красное солнце, и церковь,
и станции серые доски,

и летнее небо, и галки
застыли на три версты, 
и сам я, ёлки-моталки,
силуэтом прозрачным застыл.

И ветер от поезда свежий,
песка несчастный гранит.
И жизнь на части проезжей
кипит, кипит, и кипит.

И бешенство наше нежное,
и облака витый гранит.
Мне платформа всё говорит,
я записываю прилежно.

Пусть земля обернётся пухом,
я подохну сейчас и здесь,
пусть больше ни слуху, ни духу
от меня не будет нигде.

На воде, на подержанном море
разложу свои скудные яства,
я в заплёванном коридоре
по паркету размажу блядство.

Лебедь белая, чёрные корни,
лебеда, кровавые пятна.
Иероглифы мира горнего
необъятны, но так понятны,

неразборчивы, но приятны
слуху, глазу и прочим чувствам.
Вот сижу я внизу, неопрятный, 
а вверху почему-то пусто.

И нелепой печали сгусток
в центре этого циферблата,
и созвездий дешёвые люстры
на меня глядят виновато.

Каблуки рассекают плиты. 
Я от жизни смертельно устал.
И бригада гнилых пиитов
горько теплится между шпал.

Раз устал, то давай уёбывай,
не мелькай своей мордой грустною,
чтобы больше следов твоей обуви
чужая обувь не чувствовала.

Я поймал себя в неоткровенных,
откровенно лживых словах,
то, что было в бугристых венах,
всё теперь на моих устах.

Свежий ветер волосы крутит.
Для того он со мной так мил, 
чтобы больше подобной мути
меж тетрадных линий не лил,

для того он со мной так ласков,
чтобы больше я не искал
в тёмном чреве трусости рабской
красоты малиновых скал.

24.07.2014
пл. Салтыковская

Асфальт впитал мои следы,
а я впитал асфальта душу.
Лишь тот закона не нарушил,
кто отказался от еды,

лишь тот увидел человека,
кто не заметил шума шпал,
лишь тот на рельсы не упал,
кто дожил до начала века.

На поздних поездах

Нам надо ехать, но куда мы
такие странные пойдём?
Я воротился. Здравствуй, мама,
прошу, позволь войти мне в дом.

А посреди оконной рамы
луна стряхнула свой ярём,
я, кроме как об этом самом,
не размышляю ни о чём.

Блестят огни в стекле вагона
и каждый новый поворот
какой-то неопределённый.

Со скрипом адским ветви гнёт
у Лукоморья дуб зелёный,
а дома - яблоня цветёт.

Снег на вершинах гор.
Небо ростом во тьму.
Величайший позор
существу моему.

Сон. Потрясения стон.
Вера в звенящий дым.
В дорожной пыли миллион
дыр от упавшей воды.

Дым отупевшей любви.
Крови торжественный ток.
Кто бы миру явил
свой белоснежный платок.